osoby_tolk (osoby_tolk) wrote,
osoby_tolk
osoby_tolk

Category:

Из журнала «Пролетарий связи» за 1925 год

Из путевого дневника

В украинской степи

Мы оставили село и поднялись в степь. За нами, в темной растрепанной массе облаков, тремя оранжевыми потоками струился запад, над годовой небо — бледно-голубое, а ближе к горизонту оно переходит в густую синюю мглу с огненной сыпью но краям.
Над селом синие червячки дыма сливались с туманом, а впереди, в бесконечную даль, прорывалась степь, покрытая высокой желтой сурепицей. Из села набегал собачий лай и беспомощно тонул в степном просторе. Только дорога узким безжалостно длинным языком лизала пень. Несколько парубков, прижавшись к пляшущим гривам коней, прорезали застывший вечерний воздух. Скоро было видно, как кони, отбрасывая светящиеся розовые клубы пыли, влетали на горизонт.
Потом мы отдыхали под широкими лапами осокоря. Небо было уже темно-синее — казалось ниже и тяжелей. Среди золотых россыпей звезд над степью стояла полная луна. Около осокоря на свете луны ярко белел череп коня. Темные впадины его глаз казались живыми и грустными.

* * *
Когда мы подходили к почтовому отделению, была глубокая ночь. Село молчало. Где-то далеко звенели лягушки; где-то неуверенно тявкнула собака, тявкнула — и примолкла. Точно ей было стыдно нарушать сонную тишину теплой ночи. Почтовое отделение стояло на краю села, а дальше — степь, залитая матовым лунным светом.
Перед окнами — темные пятна сиреневых кустов. Легко тянет ароматом, от которого всегда немного грустно, от которого так хочется думать о чем-то ушедшем. И нам уже заманчиво сесть на крылечко, смотреть на широкую ночную улицу, слушать далекий звон лягушек. Право, трудно поверить, что здесь всего несколько лег назад, может быть, такие же ночи шли в банной хмели и пламени революции: проходили белые и красные армии, оголтело носились пьяные тачанки бандитов, умирал человек — так просто и гордо.
Мы стучим.
Минут через пять простонала задвижка, приоткрылась дверь и выглянула большая голова с простодушным детским лицом.
— Что такое? — спрашивает, и беззубый рот остается полуоткрытым.
— Мы из Москвы. Нам нужно переночевать, — отвечаю я и протягиваю бумаги.
Он нерешительно, поминутно оглядываясь, слегка хромая на правую ногу, проводит нас в операционную комнату, загроможденную большим сундуком, шкафом и баулом. На жидком свете лампочки, низко наклонив большую голову с широчайшей лысиной, внимательно рассматривает наши удостоверения.
Потом он поворачивает к нам лицо, беспомощно мнётся, переступает с ноги на ногу каком-то испуге и недоумении. Да, он совсем потерялся, он уже не знает, куда ему деть свои руки — они у него огромные, с толстыми пальцами: то суетливо, слепо тычет их в карманы, то теребит ими металлические пуговицы почтовой тужурки, то вдруг совсем неожиданно вытянет их по швам, сам выпрямится и, прямо смотря на нас, бешено заморгает глазами.
Но всё время незаметно и медленно он пятился к двери. И вдруг, юркнув в неё, скрылся. В окне на лунном свете промелькнула его тёмная быстро и нелепо бегущая фигура.

* * *
Заведующий небольшого роста имел спокойное мягкое лицо и ласковую солнечную улыбку. На лице только редко выделялись большие желтоватые усы. Голос у него был тоже какой-то ровный и мягкий.
— Проходите в комнату, сейчас поставят самовар.
Сидя напротив, он смотрел на нас, улыбаясь и просто. И нам уже кажется, что этот человек ждал нас очень долго и что мы для него — радостные гости.
Узнав, что мой товарищ художник, он оживился.
— Всегда меня интересовало: как это художник может схватить сходство. Простым карандашом чиркнет — и схватил как раз.
Приподняв подбородок, он указал лицом на стену. На ней висел раскрашенный картонный грузин в военном мундире.
— Я тоже иногда занимаюсь художеством. Вот для дитяти забаву сделал: жинка уезжала, так мне приходилось няньчиться.
Он встал, подошёл к стене и дёрнул грузина за веревочку. Грузин начал быстро и ловко приседать на стене, а колокольчики, висящие по бокам, часто зазвенели.
— Вот дитя смотрит — плакать-то и перестанет.
И, не изменяя голоса, добавил:
— Да, художничаю-то я художничаю, а уменья нет. На все нужно ученье.
Лицо его не показывало ни малейшего огорчения: на нем стояла все та же мягкая солнечная улыбка и оно казалось ласковым и наивным.
Когда мой товарищ показывал на листке бумаги, как из прямых линий очень просто можно создать живое человеческое лицо, — он восхищенно следил за карандашом своими простыми улыбающимися глазами и изредка восклицал:
— Ну, и ловко! простыми линиями!
Перед сном он предложил нам выйти на крыльцо.
— Красивое у нас, в Украине, небо... А вот никто, ведь, не замечает! Люблю я ночью смотреть на него... Каждая звёздочка живет: словно мошка какая... И вот другой раз кажется, поют они... Не знаете ли, отчего это будет?

* * *
На другой день он предложил нам прогуляться по селу.
— Местность у нас, можно сказать, художественная. Другие вот опять ничего не замечают, а я люблю природу. Вот как цветочек тоже: маленький… кажется, — что в нем? А сколько там разных красок и оттенков!
Мы подымались в гору. Низкое солнце выглядывало косо, запутавшись в кочковатых сиреневых облаках, и клало на село тихие вечерние краски.
Заведующий шел медленно, слегка опираясь на палочку, вся фигура его была спокойная, ласковая, а взгляд останавливался с любовью на каждой мелочи.
— Вот раз мне тоже наблюдать приходилось: у пруда на кладочке лягушка сидит. Солнце — под вечер это было — греет ей спинку, она и наслаждается природой. А комар-то и подсел к ней на бок и пьет лягушиную кровь. Так она другой ножкой вильнет по боку — и согнала комара. Не пей лягушиную кровь!

* * *
Западное солнце обливало мягким желтым светом длинную тучу, похожую на огромный нож. Несколько обрывков, тая в закатном золоте, плыло по небу. Стадо овец вышло из деревни — вытянув шеи и покачивая отяжелевшими головами; овцы тонули в густом желтом дыму и наполняли застывший вечерний воздух жалобным блеянием. Мы сидели на досчатом крыльце почтового отделения. По одну сторону — купы сирени, но другую — большой двор, поросший мелкой травкой с грудой голубых телеграфных столбов, между которыми зеленый лопух дерзко выбрасывал свои широкие листья. По столбам ходила девушка в белом платочке. Она наклонялась к щелям и резким звонким голосом звала цыпленка. Закатное солнце обливало ее босые ноги под цвет меди.
А пестрая наседка носилась около бревен — кудахтав, раскрывала веером хвост: легкие перья вставали, словно от магнита. За ней желтыми комочками пуха быстро катились цыплята.
Сидим — я и мой вчерашний знакомый-почтальон. На его большой нескладной голове топорщится почтовая фуражка — прямая и жёсткая. Широкие загорелые кисти с волосатыми пальцами лежат на коленях.
Я смеюсь:
— Испугались вчера?
— Как же не испугаться: вчера со страху лёг в отделении на пол и сразу заснул.
— Разве у вас опасно?
— Сейчас ничего, а вот в прошлые годы от бандитов и паника же здесь была, ну, и паника! Одни приходят — паника, другие приходят — паника, все — паника!
Его серые наивные глаза кажутся неподвижными.
— Раз меня немец в хате на штык брал. Так в то самое время еще ничего, а потом здорово трусил: подумал, как пройдёт это (он ткнул пальцем в живот), что буде! Нехорошо!
— Нехорошо, — согласился я.
— Теперь — одна радость: всю Россию излазил. Чи издохну — так ворон костей не разносит, где я был.
— А далеко побывали?
— Вообще я имел интерес к народам всей империи. Как живут, обычаи какие и исторические данные. По всех молельнях был. Только в татарской мечети не нравится мне, будто страшно даже: жутко душе. Но люблю я этого.
Он рассказывает о своих похождениях. Всегда он любил посмеяться над чужими обычаями, над чужой жизнью — посмеяться шаловливо, как смеются дети, и всегда-то ему приходилось спасаться, всегда была паника, большая паника.
— Частенько же вам приходилось спасаться.
Он смеется.
— Спасались. По жизни всегда нужно спасаться: потому - жизнь.

* * *
Мы ехали дальше по тракту. Светлая пыль подымалась широкими гривами, ложилась на обшаренные зноем осокори и стлалась в степь, поросшую бесконечной желтой сурепицей. Голубое небо с редкими облаками, похожими на обрывки пены, казалось, застыло после бешеной скачки.
А где-то в мареве тихо звенел топкий отголосок грусти о какой-то неизведанной
жизни — большой и радостной, как степь.

К. Герасимов

Журнал «Пролетарий связи», №8, 1925, стр. 433

Что меня удивило, так это встретившееся в тексте "в Украине":
— Красивое у нас, в Украине, небо... А вот никто, ведь, не замечает!..
Похоже, что в 1925 году так и говорили, и не резало слух.
Tags: литература, язык
Subscribe

  • Вот оно что!

    Наконец-то понял! Украина напала на Украину с целью заставить Украину войти в состав Украины. Принуждение к миру, так сказать.

  • Караул! Прячься, кто может!

    Вся Россия встала на дыбы, всё смешалось в этом несчастном доме. Гудит растревоженный улей. Автозаки, полицейские, овчарки, дубинки, бронежилеты.…

  • Матерится и ликует весь народ!

    Из новостей: "Служба безопасности Украины 4 сентября возбудила 15 новых уголовных дел в отношении экс-президента Украины Петра Порошенко. Об этом…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments